Warning: mysqli_stmt::bind_param(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 68

Warning: mysqli_stmt::execute(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 78

Warning: mysqli_stmt::bind_result(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 79

Warning: mysqli_stmt::fetch(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 80

Warning: mysqli_stmt::close(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 83
© Данная статья была опубликована в № 21/2002 журнала "Школьный психолог" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "Основы православной культуры"
  • Великая актриса-христианка
    ПРАВОСЛАВНОЕ ИСКУССТВО

    Великая актриса-христианка

    Духовный образ М.Н. Ермоловой

    Мария Николаевна Ермолова... Вряд ли найдется человек, который не знал бы имени этой великой трагической актрисы, оставившей глубочайший след в истории русской театральной культуры.
    Еще при жизни Мария Николаевна пользовалась всенародной любовью и огромной популярностью среди неисчислимого количества поклонников и почитателей своего таланта. Трудно что-либо добавить к тому, что было уже сказано и написано о ее творчестве и жизни. Весь личный архив актрисы известен и сохранился в записках, дневниковых записях и письмах к сотоварищам, коллегам, близким, родным. Однако есть малоизвестные, сокровенные стороны жизни Марии Николаевны, ибо жизнь ее остается окруженной ореолом таинственности и по сей день, которые раскрывают ее замечательный духовный облик.

    Фотопортрет Марии Николаевны ЕрмоловойФотопортрет Марии Николаевны Ермоловой

    Мария Николаевна Ермолова родилась 3(15) июля 1853 года в Москве, в благочестивой и верующей семье старшего суфлера Малого театра Николая Алексеевича Ермолова. Маму актрисы звали Александра Ильинична. Дед Ермоловой, Алексей Семенович, был крепостным и играл на скрипке в помещичьем оркестре. Свое детство и юность провела Ермолова в унылой подвальной квартире дома просвирни Воиновой, у Спаса на Песках, в Каретном ряду.
    Семья жила довольно скромно, если не сказать, бедно. Основной педагогический принцип, какого придерживался Ермолов и неукоснительно проводил в воспитании дочерей, формулировался так: "Жизнь – тяжкий крест, надо с детства приучиться нести его".
    В августе 1862 года Ермолова была зачислена "казенной воспитанницей" в Московское театральное училище, в балетное отделение, готовившее танцовщиц и танцоров для балетной труппы Большого театра. Однако девочка, по замечаниям педагогов, оказалась угловатой, неграциозной, поэтому пользы обучение танцам Ермоловой принесло мало. Да и сама она, как потом вспоминала, "к балету была более чем равнодушна, но страстно увлекалась мыслью о драме".
    Театральное начальство пессимистично оценивало способности Ермоловой. А уж шансы на успех в области драматического искусства были совсем невелики.
    Выдвинуться среди остальных и получить право называться трагической актрисой помог случай. Марию Николаевну ожидал исключительный успех 30 января 1870 года, когда она блистательно сыграла роль Эмилии в спектакле "Эмилия Галотти" Г.-Э. Лессинга, подменив заболевшую актрису Г.Н. Федотову, известную и любимую публикой. Таким образом, скрытность, нелюдимость, неразговорчивость, по характеристике К.С. Станиславского, "до болезненности конфузливость, застенчивость и скромность" – качества, присущие актрисе на протяжении всей ее жизни, не помешали Ермоловой по праву занять достойнейшее место в драматическом театре.
    Отсчет творческой деятельности великой актрисы начинается с момента вступления ее на подмостки Малого театра – 30 января 1870 года. Тогда ей было 17 лет. Всю свою последующую жизнь, вплоть до 1921 года, она была верна школе этого театра, которую называют школой сценического реализма.

    Ермолова оставила после себя огромное наследство – около 300 ролей, сыгранных за полвека. Вот лишь неполный их перечень: главная роль в пьесе "Эмилия Галотти" Г.-Э. Лессинга, Фадетта в "Сверчке домашнего очага" Ш.Бирх-Пфейфера, Мария Стюарт в одноименной пьесе Ф.Шиллера, Олена в "Воеводе" А.Н. Островского, Зейнаб в "Измене" А.И. Сумбатова, Кручинина в "Без вины виноватых" А.Н. Островского, Царица Марфа в "Дмитрии Самозванце и Василии Шуйском" А.Н. Островского, Королева Анна в "Стакане воды" Э.Скриба, Марфа в "Царской невесте" Л.Мея, Софья в "Недоросле" Д.И. Фонвизина и другие. Особняком стоит роль Жанны д'Арк в "Орлеанской деве" Ф.Шиллера. Именно это роль стала одним из самых совершенных созданий Ермоловой.
    Однако актриса воздерживалась от высказываний о своем творчестве, она не любила писать и говорить о себе, видимо, стараясь никого не впускать в свой внутренний мир. Поэтому так важны факты, свидетельства, воспоминания о ней ее современников.
    Говоря о Ермоловой как о великой русской актрисе, было бы упущением не упомянуть о ее различных культурных и литературных увлечениях, которые помогли сформироваться ей как сильной, полноценно развитой личности. Необходимо отметить, что непреодолимое влечение к театру у актрисы соединялось с не менее горячей любовью к литературе и науке. Читала Мария Николаевна очень много. С детских лет полюбила Пушкина, больше всего "Бориса Годунова", прекрасно знала Жуковского, Гоголя, Лермонтова. Стихотворение "На смерть Пушкина" всегда читала с особым волнением. Не последнее место в ее духовном мире занимало творчество Некрасова. Роднила ее с ним любовь к народу. Из драматургов особенно любила Шекспира, Островского.
    Она требовала от искусства полнокровного, идейно насыщенного реализма, вскрывающего глубокие пласты социальной действительности... Но реализм в ее понимании был неразрывно связан с романтикой, не той романтикой, которая уводит от действительности, а той, которая возвышает эту действительность, показывает человека не только таким, каков он есть, но и таким, каким он может, должен быть...
    Сочетание реализма и романтики, правда и простота – вот те основы, которые составили сущность ее творчества. Все это внесла Ермолова в искусство трагедии.

    Мир аристократии был чужд ей, она долго не могла полюбить Анну Каренину, потому что до конца не воспринимала творчество Льва Толстого, так и не став его поклонницей. В письме к Фету актриса писала: "Берусь за скучную, пошлую "Анну Каренину" – что тут трудного написать, как офицер полюбил барышню? Ничего нет в этом трудного, а главное, ничего хорошего. Гадко и бесполезно".
    Мария Николаевна много занималась историей и предпочитала ее всем остальным наукам. В ней ощущалась большая тяга к самообразованию. Как рассказывали современники, она изучала французский, однако по странной застенчивости говорить на нем не решалась. Была поклонницей художников-передвижников, не воспринимала импрессионизма, беспредметной и футуристической живописи. Была любительницей музыки Бетховена, Моцарта, Баха, Гайдна, Шуберта, Мендельсона, Глинки. Сама была музыкально одарена – почти не учась музыке, бегло разбирала ноты, играла на фортепиано. Предметом музыкальных пристрастий явилась для актрисы опера, она также любила вокальную камерную музыку. На концертах Ермолова появлялась всегда в черном бархатном платье с жемчужной ниткой на шее. Этот образ ее точно схвачен в картине В.А. Серова, где актриса была запечатлена именно в таком одеянии, в полный рост, возле зеркала.
    Большую роль в ее самообразовании сыграла чета Щепкиных: Митрофан Павлович, двоюродный племянник известного актера Михаила Семеновича Щепкина, и его жена Калерия Петровна, занимавшаяся с Марией Николаевной изучением языков; а также известная актриса Н.М. Медведева, ученица Щепкина и учительница Ермоловой. Актриса хранила о них теплую память. Т.Л. Щепкина-Куперник, вхожая в дом актрисы и являющаяся ее близкой подругой, в своей книге "Ермолова", говоря об окружении Марии Николаевны, подмечает: "В числе характерных свойств актрисы было одно: если она дарила кому-нибудь свою дружбу, то это кончалось обыкновенно только с уходом из жизни этого человека. Она не расточала своих чувств, но если чувствовала, то глубоко. И глубокую благодарность сохранила к тем, кто как бы то ни было помогал ей на пути ее жизни в ее стремлении к самообразованию и самосовершенствованию, не покидавшую ее до последних дней". Личность Марии Николаевны как актрисы и человека безмерно велика. В свое время К.С. Станиславский наиболее точно охарактеризовал образ актрисы, запечатлевшийся в сердцах ее почитателей: "М.Н. Ермолова – это целая эпоха для русского театра. Это символ женственности, красоты, силы, пафоса, искренней простоты и скромности. У нее была гениальная чуткость, вдохновенный темперамент... неисчерпаемость душевной глубины". Так описывает Станиславский портрет Марии Николаевны при жизни: "Превосходное лицо с вдохновенными глазами, сложение Венеры, глубокий грудной, теплый голос, пластичность, гармоничность, беспредельное обаяние и сценичность <...> ей дана была от природы исключительная психологическая чуткость".
    Манера игры Марии Николаевны была всегда искренна, темпераментна, натуральна, без всякой фальши. В ней проступала, по меткому выражению М.П. Щепкина, "простота внешнего выражения самых напряженных чувств". Сама актриса подвергала безжалостной критике все формально-эстетское, условно-декоративное, неправдивое и фальшивое в искусстве, отрицая подмену реализма внешним копированием действительности. Ничто не было ненавистно ей так, как всякие "ходули" в искусстве: ложь декламации, фальшь трескучих фраз, наигрыш мнимого пафоса; и ничто так не было свойственно ей, как "крылья поэзии".

    Все нечистое и пошлое, засоряющее искусство, могущее служить ложным идеалом, всячески отвергалось ею с пренебрежением. Поэтому так остро и актуально сегодня звучат слова актрисы, сказанные ею почти век назад: "Дорогое, милое искусство, что с ним теперь? – спрашивает она замечательную актрису Г.Н. Федотову в 1907 году. – Все навыворот: порнография, безумие – вот литература и театр нашего времени. Я со страхом думаю, что надо опять идти на сцену. Зачем? Что делать? То, что бы я хотела, нет сил, а то, что хочет мода, я не хочу". С душевной горечью говорит она об упадочном искусстве, утерявшем правду и красоту: "Ломание, шарлатанство, оплевывание идеалов, которым мы молились, – страшно, страшно теперь жить!" И в то же время она горячо приветствует художника, поклоняющегося свету, а не тьме, черной тучей покрывающей в то время и искусство, и жизнь.
    Мягкость, душевность и поразительную скромность сохраняла актриса в общении с людьми. Для ближайшего окружения, друзей-актеров, коллег по сцене, Мария Николаевна являлась чутким товарищем, быстро откликающимся на чужую беду. Она всегда умела радоваться чужим успехам и сопереживать неудачам, защищать слабых и немощных. К себе же относилась требовательно, скромно и критически оценивая свои творческие возможности. В письме к Л.В. Средину (от 25.02.1899) актриса пишет: "Что касается ваших нападок на меня относительно репертуара, опять во многом вы правы. Будь на моем месте более сильный, энергичный человек, он бы много мог сделать, хотя не все. Не забывайте, что это "казенное учреждение", а я... ну, про себя скажу одно только, что, кроме таланта, во мне ничего нет хорошего..."
    Известному актеру А.И. Южину (3 августа 1924 г.): "Один дух жил в нас с вами и, несмотря на разницу наших натур, все-таки один и тот же дух, то есть дар Божий... Вы одарены больше меня, у вас и талант, и разум, и энергия, и воля, у меня никогда этого ничего не было, кроме таланта, за который я всегда благодарю Бога, а также и за друзей моих, которых Он посылает мне... все в воле Божией..."
    Из Дневника (1872 г., 28 января): "Что же я напишу? То, что я дура, это не новость. Каждый раз, когда я берусь за эту книжечку, мне приходит в голову эта умная мысль. И как гадко, как пошло я кажусь иногда самой себе. Во мне находятся точно два голоса <...> один совершенно благоразумный, обличающий и карающий меня самое... другой же... другого приходится чаще слушаться, это какой-то голос глупости, и без всякого здравого смысла..."

    Мария Николаевна у себя дома, в квартире на Тверском бульваре, где сейчас располагается музей Мария Николаевна у себя дома, в квартире на Тверском бульваре, где сейчас располагается музей

    В своей статье за 1921 год о М.Н. Ермоловой артист А.И. Южин, вскрывая истоки скромного отношения актрисы к своей работе, пишет: "Считая свою сценическую жизнь подлинною, действительною жизнью, мы не восхищались, что живем этой жизнью. Мы всегда говорили друг с другом о тех сторонах исполнения, при которых эта жизнь недостаточно проникала в нас, звучала тем притворством, которое и в несценической жизни является игрою. Поэтому восторги и комплименты друг другу, так расплодившиеся к нашему времени в закулисном мире, у нас определенно были изъяты..."
    Вот еще несколько трогательных отрывков из писем Марии Ермоловой, обращенных к друзьям, проникнутых вниманием, любовью и заботливостью.
    Е.К. Лешковской (1 января, 1913 г.): "Одно мое желание, чтобы вы оставались такой, как вы есть, на многие, многие годы. И да хранит вас Господь от всех бед и несчастий. Говорят, посылая болезни, Господь испытывает, кого любит, это верно, молитесь Ему, и все будет хорошо. Берегите себя и будьте счастливы. Любящая вас М.Ермолова".
    А.И. Южину (31 января, 1915 г.): "Сердечная моя благодарность и дружба к вам навсегда! Правда, я – счастливый человек. Господь много мне дал, и в числе прочих даров – любовь ко мне моих товарищей-артистов. Драгоценный дар, которым я пользовалась ровно 45 лет. Сердечное спасибо и низкий поклон всем".
    Г.Н. Федотовой (3 мая, 1920 г.): "Дорогая, родная, любимая Гликерия Николаевна! Я была в таком горе, что без вашего благословения буду вчера 2-го мая... и вдруг вчера, перед самым выходом на сцену, я получаю ваше благословение через Александру Александровну Яблочкину. Она меня перекрестила от вас, с моей души точно камень свалился, все стало легче. Какими же словами я могу поблагодарить вас?!
    Все дорого мне было – и ваше письмо, и венок, но ваше благословение никогда не забуду!.. Ваш маленький образок Божией Матери всегда со мной, и я всегда молюсь Божией Матери и всегда, глядя на него, думаю и молюсь за вас. Милая Гликерия Николаевна, примите мою посылочку, с любовью вам посылаемую. Господь с вами! Ваша всегда, М.Ермолова".

    Теплые воспоминания об актрисе оставил В.И. Немирович-Данченко. Он также указывает на поразительную скромность, которую Ермолова сохраняла во встречах с разными людьми, как с самыми простыми, так и знаменитыми. В том, как она знакомилась, вела себя, отчасти крылась причина ее обаяния. Она никогда не оценивала себя и свое творчество так, как этого заслуживала. "Она играла во многих моих пьесах. Когда после генеральной я, бывало, приходил и благодарил ее за те чувства, которые возбуждала ее необыкновенная игра, я вспоминаю ее застенчивые движения и опущенные глаза... Ее строгое отношение к себе восходит к тем традициям, которыми всегда жили в Малом театре, – высокой требовательности к себе и к своей работе".
    Ее практически никогда не посещало чувство глубокого удовлетворения сыгранной ролью, она не считала, что хорошо играет, наверное, потому, что и не играла, а, попросту говоря, жила на сцене. Она всегда ставила успех дела выше личного успеха, нередко отказываясь от личной выгоды в пользу общей.
    Такие качества, как самолюбование, превозношение и самоуверенность, претили актрисе, были совершенно чужды ей. Она предпочитала больше молчать, но никогда не лгала, в ее поступках просматривались благородство, искренность, чистота. Не любила говорить громких слов, а была человеком дела.
    Она была для всех своей, глубоко национальной актрисой, носящей в себе неразрывную связь со своим народом, ее творчество корнями уходило в родную почву.
    Ермолова умела по-настоящему пленяться красотой, радостью, правдой, преклонялась перед страданием. Да, да! Именно перед плодотворным смыслом страдания, ибо в нем она видела огромную спасительную силу. Все ее существо было проникнуто убеждением в том, что только путем страдания, путем непрерывной и мучительной борьбы можно прийти к высшей радости.
    Известно, что Мария Ермолова вела довольно замкнутый образ жизни и этому принципу не изменяла и до конца своих дней. С годами окружение актрисы еще более сужалось, включая лишь самых близких друзей и домочадцев. Роскошь и блеск не прельщали ее никогда, хотя и была она замужем за Н.П. Шубинским, блестяще образованным человеком из высшего общества, богатым и знатным, владельцем имений и конных заводов. Главным отличительным свойством обстановки, которая окружала Марию Николаевну, была простота. Всего того, что обычно окружает жизнь звезды, не было в ней. Комнаты, в которых жила актриса, были просты, строги и тихи, без всякой помпезности – ни традиционных лавровых венков по стенам, ни афиш, ни витрин с подношениями поклонников. Украшением обстановки служили бюст Шекспира, гравюра, изображавшая "Орлеанскую деву", да портреты Шиллера и других любимых писателей.
    Ни красного дерева, ни карельской березы, никакого стиля – вещи покупались только в том случае, если были необходимы или удобны. Вещам Мария Николаевна не придавала никакой цены. Одевалась очень просто. Жизнь ее текла также просто, строго и тихо, без всякой суеты, интервьюеров, фотографов, журналистов, которых Мария Николаевна вежливо, но решительно отклоняла.

    "Тихие комнаты, стол посреди гостиной, уставленный скромным угощением: орехи, пастила, финики... И Мария Николаевна в ее неизменном платье, немногословная, спокойно-приветливая и незаметно внимательная ко всем".
    В емких и одновременно лаконичных воспоминаниях известного театрального деятеля прошлого века Николая Михайловича Любимова мы читаем: "...Мы в комнате Ермоловой. Киот. Теплящаяся лампада. На ночном столике – томик Островского в издании "Просвещение"... Ермолова крестит меня, потом мою мать. Милая... Господь с вами... Будьте оба счастливы... если только в этой жизни можно быть счастливыми..."
    Драматург Алексей Михайлович Файко, неоднократно посещавший Калабрево, имение мужа Ермоловой Н.П. Шубинского, где жила Мария Николаевна, как правило, с дочерью Маргаритой Николаевной и внуком Колей Зелениным (А.М. Файко был репетитором и наставником мальчика; на тот момент у актрисы связь с театром значительно ослабела, на сцене она появлялась довольно редко), вспоминает, что у Марии Николаевны все еще сохранялись стройная, подвижная фигура, царственная осанка, непринужденная грация в походке и движениях. Жила она довольно замкнуто, избегала суеты и светской болтовни, была в ней какая-то... застенчивость. На письменном столике у Марии Николаевны стопками лежали книжки и брошюры религиозно-нравственного содержания... Мария Николаевна любила ходить на службу в Троицу-Нерль. Файко случалось и самому сопровождать актрису к обедне в храм по реке, в лодке.
    Когда в Колабревской усадьбе становилось слишком многолюдно и шумно, Мария Николаевна переезжала в Богородское. Там она жила еще более уединенной, размеренной, почти монастырской жизнью, как пишет Алексей Файко.
    В то время в Колабрево съезжались режиссеры, актеры Малого театра. Все желали видеть великую актрису, поклониться ей за талант, спросить совета, наставлений. Однако встреч таких почти не происходило – Мария Николаевна очень умело их избегала.

    Знаменитая роль Марии Николаевны – Жанна д'Арк Знаменитая роль Марии Николаевны – Жанна д'Арк  в пьесе Ф.Шиллера "Орлеанская дева"

    Глубокую веру в Бога, безграничную любовь к жизни и творчеству она пронесла до конца своих дней, передав этот драгоценный дар и своим детям. Ее письма, обращенные к домочадцам, проникнутые светом, теплом и добротой, свидетельствуют о глубокой религиозности актрисы. Вот некоторые выдержки из эти писем:

    "26 июля 1907 г.

    ...Ну Господь с вами, мои дорогие... Только на Него вся надежда, что Он сохранит вас..."

    1915 г. "К дочери"*А

    "Милая моя, дорогая новорожденная! Крепко тебя обнимаю и целую. Да хранит тебя Господь и Пречистая Богородица..."

    1915–1916 гг.*А

    "Милая моя... Спасибо за письма и за поздравления. Целую и благодарю Т.Л. ...Твои огорчения и беспокойство дома мучают меня больше всего... Есть только одно средство: обратиться к Богу: Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вас. Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, яко смирен и кроток сердцем, и обрящете покой думам вашим. Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть. Надо, чтобы душа не мучилась... Один Бог может это сделать, только обратись к Нему, ищи Его... Не забывай Его искать... Не мудрствуй, а только слушай Его, и ты найдешь Его, и впервые почувствуешь, что такое душевный покой, которого ты не знала в жизни твоей!.."
    Нельзя не упомянуть об удивительной переписке между Ермоловой и актрисой МХАТа Надеждой Сергеевной Бутовой. Последняя оказала огромное влияние на формирование Ермоловой как религиозной личности. Выдержки из писем обеих актрис наполнены богатым духовным содержанием.

    Письмо Н.С. Бутовой к М.Н. Ермоловой (1914 г., декабрь 31)*А

    "...Если у Вас нет полной книги о жизни святого Серафима Саровского, я с радостью могу ее Вам достать. В этой книге есть несравненная страница о его жизни и с его словами и действиями... Мне очень хочется Вам послать к Новому году свечечку из Киева, из монастыря Михаила Архангела. С такими зажженными свечами русские люди со всех концов земли молятся там и глубоко веруют в молитву ко Господу. Помоги Вам Господи..."

    Текст молитвы, записанной рукой М.Н. Ермоловой (лето 1919 г.).

    Научи меня, Боже, скорбеть
    о моих пред Тобой согрешениях...
    Научи меня, Сильный, идти
    лишь стезею святого ученья...
    Научи Ты меня соблюдать
    лишь Твою милосердную волю;
    Научи никогда не роптать
    на свою многотрудную долю...
    Научи меня, Отче, обнять
    всех лишь чистою братской любовью!
    А за Церковь – родную мне мать –
    научи пострадать даже кровью...

    (Этот текст напоминает известное стихотворение К.Р. "Научи меня, Боже, любить". – Ред.)

    "Из текста молитвы, записанной рукой М.Н. Ермоловой (фрагменты, без начала)*А:

    "...Не надо гневать Его нашей фальшивой мудростью, желая предвидеть Его волю и стараясь усовершенствовать Его Провидение своей предусмотрительностью...

    Итак, бросимся с доверием на лоно нашего Отца Небесного и поверим Ему заботу о нас..."

    Письмо-открытка от Бутовой Ермоловой М.Н. (1910-е годы)*А:

    "Дорогая, дорогая Мария Николаевна!

    Примите мой сердечный привет. И пусть вера в Господа и Его святую всеблагую волю спасет Вас от всего трудного и приведет ко дню радости и покоя.

    Спаси Господи мир и Россию. Бутова".

    За любовь, внимание и заботу, которыми она окружала своих ближних, Мария Николаевна получала в ответ добро и благорасположение к себе. Теплые и незабываемые воспоминания о Марии Николаевне Ермоловой оставила ее дочь, Маргарита Николаевна Зеленина. Читая их, трудно удержаться от слез умиления и радости.

    *А "Ты проходишь, как виденье света в хаосе и мраке жизни... Ты светлая, ты, чистая, ты божественная, ты – улыбка бедняка, ты – радость обездоленных, ты праздник угнетенной буднями толпы... Вокруг тебя плещут мутные волны жизни, в них захлебываются и стонут люди... Ужасы ползут, как гигантские змеи, и давят, и рушат все живое. В домах, как в тюрьмах, слышатся рыданья и стоны... Сильные мира воздвигают дворцы зла, и рушатся светлые здания добра и красоты... Но перед тобой расступаются мутные волны, уползают гигантские змеи, гаснут огни торжествующего порока... Путь твой светел небесным светом... Из твоих слез вырастают цветы... Тебе поют птицы и речные струи... Тебя венчают звезды своими лучами, и ты идешь среди мрака и хаоса жизни спокойная, кроткая, благословенная! Ты видишь Бога..."

    В последние годы жизни тяжелая болезнь приковала Ермолову к дому. Профессора, лечившие актрису, обнаружили у нее процесс в легких. Несмотря на это, вокруг нее не было атмосферы раздражительности и брюзгливости, которая часто сопровождает старость и болезнь. Она лишь все более уходила в себя. По воспоминаниям очевидцев, последние два-три месяца великая молчальница совсем смолкла и только редко произносила краткие слова – большей частью благодарности окружающим за какую-нибудь услугу... Слово "благодарю" вообще было последним словом, которое произнесли ее уста уже в полусознательном состоянии.
    Смерть наступила 12 марта 1928 года в 7 часов утра 14 минут. Близкие констатировали: никто из нас не мог двинуться, сказать слово, не смел зарыдать. В это время в окне ярко блеснуло солнце, только что вышедшее из-за противоположных домов бульвара, и прямо озарило лицо покойницы – такое строгое, такое скорбное и такое прекрасное в смерти...
    Информационные сводки тогдашних газет пестрили сообщениями о том, что прощание с великой русской актрисой М.Н. Ермоловой происходило в Щепкинском фойе Малого театра, на котором присутствовали А.А. Яблочкина, М.Н. Сумбатова, актеры Пашенная, Качалов, Остужев, Москвин, Мейерхольд, Таиров и другие. Прощалась с актрисой вся театральная Москва. Отпевание происходило при большом стечении народа в храме Большого Вознесения у Никитских ворот. Маргарита Зеленина так вспоминала о похоронах своей матери: "4 дня длилось прощание с матерью... Цветы... кадильный дым... Панихида. 4 дня певчие пели умилительные слова, от которых слезы лились в сердце, и казалось, что его качает неизъяснимая, почти сладостная печаль. На пятый день, в 10 часов утра, вынесли венки... сняли с гроба цветы и покрывало... Наступала страшная минута: мать медленно стали выносить из дома... В церкви Вознесения началась заупокойная обедня. Пел хор. Служил митрополит Сергий, преосвященный Трифон, 4 архимандрита и 14 священников... Мать лежала в гробу, как древнерусская царица, среди цветов, парчи и волнующейся многотысячной толпы своих подданных, разлившейся далеко по городу, за пределы церкви. Вокруг нее совершалось богослужение. Митрополит, преосвященный, священники в траурных ризах из черной сверкающей парчи со светло-синими и лиловыми перевязями, мальчики с дикириями медленно проходили около гроба и кадили ладаном... И не скорбь, а радость познания "непознаваемого" наполнила душу... Вспомнились слова, которые так неповторимо говорила мать, умирая в "Орлеанской деве": "Минута – скорбь... блаженство – бесконечно..." После обедни говорили проповеди преосвященный Трифон и священники".
    Это печальное, но вместе с тем таинственно-мистическое событие, пожалуй, в театральном мире было исключением из общего правила. Поистине огромных вершин духа достигла великая актриса при жизни, что удостоилась чести быть провожаемой в последний путь столь высоким собранием во главе с тогдашним местоблюстителем нашей Церкви [Сергием (Страгородским). – Авт.].
    Владыка Трифон (Туркестанов), присутствовавший на отпевании народной артистки республики Марии Николаевны Ермоловой в церкви Вознесения у Никитских ворот, выступил с прощальным словом в адрес почившей: "Давно уже угасал светильник жизни нашей дорогой усопшей, со дня на день надо было ждать ее кончины, и тем не менее, когда наконец донеслась до нас весть об этом, тяжелой скорбью сжались наши сердца. Ушел из жизни последний великий гениальный талант старого Малого Щепкинского театра, закончился навсегда ермоловско-южинский период его истории. По выражению одного писателя, наступают другие времена, рождаются другие мысли. Уже ждут, а некоторые страстно желают новой эры в жизни искусства, когда творящим искусство и его движущей силой выступит не отдельный человек, не индивидуум, а, напротив, толпа, безликий гений, и тогда "художественное" творчество примет какие-то совсем иные формы "коллективизма", этого модного современного слова. Но мы, люди старого художественного эстетического и религиозного воспитания, не можем в это верить. <...>

    Мы говорим совершенно откровенно, что решительно отвергаем теорию Фейербаха, по которой через сложение множества обыкновенных "серых людей", по выражению писателя А.Чехова, получится гениальный герой. Мы верим в человека, ибо мы верим в чудо. Мы глубоко убеждены, что сами живем в атмосфере непрерывного чуда. Разве не чудо, не новое творение – появление жизни на нашей планете, новых видов, наконец, самой культуры? И не путем механической эволюции, естественно-научной необходимости являются они, а внезапно и неожиданно, волей Всемогущего Бога, озаряющего душу человеческую своим божественным огнем на пользу страждущего в поисках правды и любви человечества, крепкими цепями прикованного к земле с ее неправдой, жестокостью, и плачущего, и тоскующего о потерянном рае. К таким чудесным людям, несущим радостную весть духовного воскресения мира, и принадлежит, по моему убеждению, и почившая гениальная артистка Мария Николаевна. Что же принесла она собой в сокровищницу человеческого духовного богатства? Какую благую весть она сказала нам? А вот какую. Она будила спящую мертвым сном житейской пошлости и суетности душу людскую своими сценическими образами. В порывах вдохновляющего восторга или тоскующей любви она звала людей к вековечным идеалам божественной правды, добра, красоты.
    Не здесь, в житейской красоте, радость и счастье, вещала она нам, подымайтесь выше и выше от земли к небу, к Божией правде. И всего ярче и глубже она выразила себя в роли Жанны д'Арк, этой святой девы, которая путем невыносимых, тяжелых страданий очистилась до полной духовной чистоты, вознеслась душой к небу, как святой ангел. В этой роли Орлеанской девы весь пафос ее гения. Недаром она сама считала именно эту роль главной заслугой своей перед искусством. Я счастлив, что видел ее в этой роли (это было последнее мое посещение театра перед поступлением в монастырь), и помню, что вернулся после спектакля домой с такими мыслями и чувством страдания, которые необходимы в жизни, без них жизнь была бы пуста, пошла и ничтожна.

    Но только те страдания полезны людям, только те страдания увенчиваются нетленным венцом небесным, которые претерпевают их во имя высшего долга перед человечеством, которые несут ему в разрешающем аккорде успокоение, радость и свет небесный. Эту ее проповедь я унес в своей душе и сохранил в благодарной памяти на много-много лет, и вот через огромный промежуток времени – более чем через 40 лет – я встретил Марию Николаевну снова на панихиде по ее товарищу по сцене А.Ленскому, тоже властителю наших юношеских чувств.
    Подошла ко мне согбенная, вся дрожащая от болезни старица, смиренно, со слезами прося меня старческих убогих молитв. И вспомнилось мне далекое, прекрасное, невозвратное былое, и слезы невольно закипели в груди моей, и усерднее была молитва за нее, страдалицу, и за всех тех, которые своим гением пробуждали во мне и во всех моих сверстниках лучшие, добрые, человеческие чувства.
    Вечная ей память, вечная благодарность и вечный мир ее душе. Соединимся же все вокруг ее гроба братской семьей и будем помнить, что любовь не умирает, она вечно жива и выражается у нас, верующих, в горячих и искренних молитвах, а они – эти молитвы – одни только ей теперь нужны и необходимы. Аминь".

    © Алла БОРИСОВА

    ________________

    *А – Архив Государственного центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина.

    TopList