Warning: mysqli_stmt::bind_param(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 68

Warning: mysqli_stmt::execute(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 78

Warning: mysqli_stmt::bind_result(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 79

Warning: mysqli_stmt::fetch(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 80

Warning: mysqli_stmt::close(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 83
© Данная статья была опубликована в № 18/2002 журнала "Школьный психолог" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "Основы православной культуры"
  • “Радуйся, святыни честное жилище!”
    ПАНОРАМА ПРАВОСЛАВНОЙ ЖИЗНИ

    Крест над островом Ватерлоо

    В Антарктиде заложен храм Святителя Николая

    В крошечном иллюминаторе американского десантного Си–130 проступает сквозь редеющие облака остров, отсеченный водой от тянущегося вдоль тихоокеанского побережья хребта чилийских Анд – ледники, голые горы, присыпанные снегом и искромсанные желтые берега.
    – Мыс Горн?
    – Да, Огненная Земля.
    Через час будем в Пунта Аренасе, самом южном, самом близком к полюсу чилийском городке. Отсюда три часа лета до Антарктиды, куда утром мы и вылетели, чтобы, покружив над ней, повернуть восвояси. Что там стряслось с погодой? Все затянуло туманом? Или поднялся ураганный ветер, которому ничего не стоит перевернуть самолет? Летя в Антарктиду или из Антарктиды, погоды можно ждать месяц, а то и больше, и не исключено, что придется сдать билеты.
    Снижаемся. Мучо в оливкового цвета форме (борт принадлежит чилийским ВВС), проходя между стоящими вдоль бортов сиденьями, обтянутыми сетками из капроновых ремней, объясняет знаками, чтобы мы расселись по местам и защелкнули ремни перед посадкой.
    Недовольно ворчит час спустя, идя по огромному аэровокзалу, игумен Георгий. За исключением Петра Ивановича Задирова, бывшего испытателя парашютов, отец Георгий (Ильин), настоятель одного из монастырей Ивановской епархии, единственный в нашей группе, кто уже бывал в Антарктиде. Напомню, что этот материк был открыт лейтенантом Российского Императорского флота Михаилом Петровичем Лазаревым 18 января 1820 года. Не символично ли, что испанцы открыли Америку, мы – Антарктиду и основали свою станцию "Восток" в самом труднодоступном и, казалось бы, невозможном для проживания месте Земли? Станцию "Беллинсгаузен" на острове Ватерлоо, где нам предстоит высадиться, полярники именуют курортом. Снега там сейчас, в разгар антарктического лета, нет, плюсовая температура, теплоходы и самолеты доставляют туристов. Есть там русское кладбище, на котором рассыпаются, ржавея, прикованные к скалистым уступам железные гробы, но почему–то остаются невредимыми тела. Оно меньше по размерам, чем на "Востоке".
    Шестьдесят четыре российских полярника начиная с 1956 года, когда началось советское освоение Антарктики, погибли на Южном полюсе. Кто сгорел в самолете, кто соскользнул в машине с ледяного барьера, кто провалился вместе с техникой в трещины в ледяном панцире, кто замерз, кого замело, кто умер от переохлаждения или просто пропал без вести – у каждой смерти своя история. В этих местах никогда не служилась Божественная литургия, во время которой можно было бы помянуть всех усопших здесь.
    Храм в Антарктиде: осуществление этой идеи, получившей благословение Патриарха, взяли на себя холдинг "Артекс–Полюс" – возглавляемая П.И. Задировым авиакомпания, работающая с Арктикой и Антарктикой, и компания "Руян", руководство которой узнало о проекте благодаря интернету. Сам храм – деревянную, не больше часовни церквушку – спроектировал Петр Иванович Анисифоров, барнаульский архитектор, вылетевший в Антарктиду в составе нашей группы. Кроме него и уже упомянутых выше игумена Георгия и Задирова в нее вошли возглавлемые игуменом Глебом (Кожевниковым) певчие хора Московской Духовной Академии: Игорь Данилов, Михаил Ермачев и Петр Гудков. Для освещения на 1-м канале Российского телевидения закладки первого антарктического храма сюда направились комментатор Владимир Соловьев и оператор Анатолий Клян. Компания "Руян" в качестве своего представителя командировала Владимира Монича, ей же обязан незабываемым путешествием и автор этих строк.

    Что влечет человека в Антарктиду? Ни славы, ни денег это путешествие, не менее рискованное, чем полет в космос, нашим полярникам не сулит, особенно теперь, когда государству не до антарктических исследований. Спасибо чилийцам, соседям по Ватерлоо, – не дают пропасть россиянам, снабжают консервами, когда у тех подходит к концу срок годности. Словом, с точки зрения здравого смысла быть полярником сейчас – полное безумие, тем более что часто это приводит к распаду семьи. Но безумцы все не переводятся, все томятся на Большой земле, считая дни до очередной зимовки, словно там, а не здесь их дом. Каждый отправляющийся к полюсу знает, что может не вернуться назад. Значит, то, ради чего он пускается в экспедицию, для него дороже жизни. "То, что не выше жизни, – не выше смерти", – отчеканил в свое время Элиот. И может быть, потому и отправляются в Антарктиду, что ее ледяная безжизненность как ничто иное говорит о высокой и трагической бездонности данного в удел человеку мира, в равной степени открытого и спасению и гибели? Полюс – это ведь иное по отношению ко всему на земле, и жизнь здесь поэтому – инобытие, схожее с жизнью в те века, когда люди еще не научились ограждать себя от непредсказуемой природы, являвшей им или милость, или гнев Вседержителя. Не возвращает ли чреватая гибелью антарктическая суровость к тому видению мира, что было свойственно псалмопевцу Давиду и другим боговдохновенным авторам Библии? Где ты был, когда Я полагал основания земли? – спрашивает Господь Иова. – Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? Или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, при общем ликовании звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости? Не этой ли радости сынов Божиих мы и ищем, не ей ли одной живы? И не ради нее ли предпринимается каждая экспедиция, а особенно полярная. И вот ты стоишь перед полюсом, где только лед и звезды Южного Креста, напоминающего о знамении Сына Человеческого, что зримым для всех образом явится в конце времен.
    Нам не пришлось сдавать билеты – 25 января, в Татьянин день, наш Си-130 приземлился на острове Ватерлоо, называемом также Кинг Джордж: оба названия на всех картах мира пишутся вместе, но не все знают, что первое из них – русское.
    Ватерлоо, как известно, местечко, где был окончательно разбит Наполеон и поставлена точка во втянувшей в себя всю Европу войне, принесшей небывалую славу России. Через шесть лет, проплывая между льдами Южного океана на двух трехмачтовых парусниках, русские моряки давали открываемым ими островам названия мест памятных им сражений: Бородино, Смоленск, Малый Ярославец, Березино, Полоцк, Лейпциг, Ватерлоо. На последнем из них в феврале 1968 года была открыта научно-исследовательская станция "Беллинсгаузен" – самая западная и самая северная российская станция в Антарктике. Сейчас здесь находится 47-я антарктическая экспедиция, состоящая в основном из петербуржцев. Воцерковленных среди них мало – всего четверо из тридцати полярников причащались Святых Христовых Таин, – но и начальник станции Олег Сахаров, и все, с кем случилось поговорить, убеждены, что церковь Московской Патриархии должна стоять на Шестом континенте. Кому-то она нужна для уединения во время зимовки, кому-то – для поддержания веры в Россию. Церковных людей здесь, повторяю, мало, но если в свежевозведенном храме будет служить опытный пастырь, кто возьмется утверждать, что полярники останутся глухи к евангельскому слову? Да и так ли далеки эти люди от Церкви, как многим из них кажется? К ним, не ставшим прихожанами в России, она приходит в Антарктиду, и будет возвещать о далеком Отечестве, земном и Небесном. Оба соединятся здесь, под этим куполом, на этом холме, прообразующем Голгофу, где будет заложен храм, в котором будет приноситься Бескровная Жертва Христова, без которой жизнь не является жизнью. Жизнь, как заметил А.Ф. Лосев, или бессмыслица, или жертва, и где еще эта жертвенность ощутима так, как в полярных широтах, истощающих, вымораживающих все живое? Разве антарктическая пустыня, самая гибельная из всех земных пустынь, не более чем любая другая соответствует той, сквозь которую вел Моисей еще ничего толком не понимающих, то и дело норовящих преклониться перед золотым тельцом сынов Израилевых?

    Путешествие – древнейший из религиозно-мифологических сюжетов. Прообразом его является последнее человеческое странствие – переход из мира в мир, и именно таким переходом показалась мне, да и каждому из нас, наша посадка на Ватерлоо.
    Представьте себя в самолете, лавирующем между горами, едва не касающегося их крыльями. Сознание сжимается в безостановочно пульсирующую молитву, глаза впиваются в леденящее кровь зрелище – в проносящиеся в иллюминаторе виды: то облака, то бегущие волны, то горные хребты, то земля, где отчетлив каждый камень; то снова облака. Самолет делает по-военному крутой разворот, и вот промелькнул алый коробок дома на сваях, вот пронеслась береговая кромка. Мы снова мчимся над водой, над скалистым неведомым миром, куда вынырнули из почти слившихся с его поверхностью облаков. Наконец шасси ударяется о гравий, но накрывающий тебя рев уже покинувшей родную стихию, уже сухопутной машины не вызывает невольного вздоха облегчения: где тут протянуться взлетно-посадочной полосе? И действительно – она обрывается у океана, но чилийские пилоты контролируют ситуацию: развернувшись у обрыва, самолет проносится мимо авиационного ангара, холма со спутниковой антенной и припорошенной снегом пологой горой, сбрасывает скорость и наконец замирает. Все! Лопасти четырех пропеллеров застревают в воздухе, приходящие в себя пассажиры встают, снимая дорожную кладь с полок, дверь у кабины проваливается в матовый дневной свет.
    Мы – в Антарктиде!
    Наверное, Армстронг испытал что–то подобное, ступив на лунный грунт. Готически холодная торжественность горных хребтов с остатками снега, хмурая водная гладь с виднеющейся вдали парой айсбергов, бесприютность овеваемой ветром и, кажется, только что поднявшейся из вод суши. Лишенная растительности пустынность переходящих в серые равнины гор кажется местностью, описанной Данте, и как схоже это еле сдерживаемое волнение встречающих с донесенным великим флорентийцем нетерпением узнать: а как там, на земле, что там сейчас?
    Задиров представляет нас встречающим, и мы на вездеходе отправляемся на "Беллинсгаузен". Прибыв туда, поднимаемся на гору, выбранную для строительства храма. На том месте, где стоять кресту, алеет железная бочка с сидящим на ней поморником, место престола обозначено грудой белесых валунов.
    Эти осыпающиеся от ветра и холода горы и каменистые долины приводят на память начало книги Бытия, начало творения, когда земля была безвидна и пуста, и Дух Божий носился над водою.

    – Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа! – провозглашает отец Георгий, крестообразно осеняя Евангелием антиминс.

    – Аминь! – отвечают певчие хора Московской Духовной Академии.

    Вдоль стены обширного холла дома на сваях стоят полярники – русские, немцы, чилийцы, китайцы. "Как этот хлеб был рассеян по холмам, и будучи собран, сделался единым, так да соберется Церковь Твоя от концов земли в Царствие Твое", – вспоминается молитва первых христиан. Для стоящих позади нас эта православная литургия в Антарктиде – первая и, скорей всего, единственная в жизни: вдохнут ли они "чистый горный воздух" христианства, откроется ли их сердцу хоть в малой степени то, что открывается сейчас нам? Всё, как в первые века христианства, совершается на глазах собравшихся: нет ни иконостаса, ни царских врат, а под престол и жертвенник приспособлены обычные столы. Картонные иконы Спасителя и Божией Матери установлены на узеньком подоконнике одного из двух широких окон, впускающих сюда матово белое антарктическое небо. Белы и наши облачения: в субботу праздновалось Богоявление, до отдания праздника еще два дня.
    Сегодня – память мученицы Татьяны и святителя Саввы Сербского. Знают ли об этом кружащий вокруг нас с камерой Толя Клян и стоящий в дверях Володя Соловьев, проведшие четыре года под бомбами на Балканах, сменив погибших там Виктора Ногина и Геннадия Куринного? Не потому ли мы не приземлились тогда, 23-го, что именно в день самого чтимого сербами святого должны были оказаться в Антарктиде бывшие собкоры ОРТ в Югославии?
    Можно по-разному относиться к киносъемкам священнодействий, но что касается Таинства всех таинств, Святой Евхаристии, то я не сторонник такого вторжения. "Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет: Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным".
    Божественная литургия завершена. Выйдя из бывшего два часа церковью дома, мы увидели людей, несущих в гору трехметровый, сооруженный здесь, в Антарктиде, крест. По своим пропорциям он напоминает тот, на котором принимал крестные страдания наш Спаситель. И время почти совпадает – сейчас начало третьего, в Иерусалиме I века это было начало девятого часа. Солнца нет, но день не назовешь пасмурным – какое–то белесое марево окутывает пространство. На вершине, куда заносят крест, дует ветер.

    – Благоволи, Господи, Иисусе Христе, Боже наш, знамением страшным и силою Креста Твоего оградитися месту сему, в славу Тебе, распятого Бога нашего, и Твоего безначальнаго Отца, и Пресвятаго Твоего Духа, – молится игумен Георгий, кропя крещенской водой обложенную камнями яму, куда погружается основание креста, потом кидается раствор и кладутся один к другому колотые серовато-белые валуны.

    – Кресту, водрузившуся на земли, ниспаде и отнюдь потребися шатание врагов; прежде же отриновенный человек в рай паки входит, – поют певчие из Сергиева Посада. Щелкают фотоаппараты. Среди собравшихся здесь, на продуваемой ветром горе, есть и иностранцы. Вот, взобравшись на красную бочку, снимает испанка Кармен, и ее лимонная куртка смягчает суровость окрестных гор. Любопытствующий поморник садится на склон: что там у них? Он никогда не видел ничего подобного на этих берегах пролива Дрейка, названного в честь знаменитого пирата, а потом адмирала Британского флота.

    Дрейк разбойничал к северу отсюда, когда Антарктиды еще не было на общепризнанных картах мира. Материка за белеющими ледяными горами водами не обнаружил ни Магеллан, ни Джеймс Кук, писавший после открытия нескольких близлежащих островов в 1775 году: "Это земли, обреченные природой на вечную стужу, лишенные теплоты солнечных лучей; у меня нет слов для описания их ужасного и дикого вида. Таковы земли, которые мы открыли, но каковы же должны быть страны, расположенные еще дальше к югу! Я с полным основанием предполагаю, что мы видели лучшие из них, самые северные и теплые. Если кто–либо обнаружит решимость и упорство, чтобы разрешить этот вопрос и проникнуть дальше меня на юг, я не буду завидовать славе его открытий. Но должен сказать, что миру его открытия принесут немного пользы".
    Количество антарктических станций опровергает это утверждение, а кроме того, Антарктида хороша уж тем, что снимает как излишние условности национальные и государственные перегородки, негласно упраздняет вавилонское разделение народов. На любой из станций тебя накормят, и если, к примеру, российскому полярнику приходит телеграмма о болезни дочери с просьбой срочно выслать деньги – шапка пускается по кругу не только среди соотечественников, каждый из которых гол как сокол, но и по всей округе. Здесь даже язык особый – "антарктик лэнгвидж", как назвала его Ирина Репина, океанолог и писательница из Москвы, показывая нам остров.
    Светлая погода приходит от севера и окрест Бога страшное великолепие, – восклицает Иов, и что лучше этих слов передаст увиденное нами в то на редкость солнечное и тихое для Антарктиды утро? Как и у капитана Кука, у меня нет слов ни для описания открывшейся нам панорамы, ни даже для названия того, что проступало, зиждилось, плыло, висело над облаками подобно угловато высящимся из воды каменным обломкам. Не было в этом видении ни боли, ни смерти – было то, что начинается вслед за ними: царственный простор, недосягаемое величие, нежность небесной прохлады.
    Склоны слоящихся гор кричат сырой желтизной мха. Как кропотливо обживает он каждый камень, каждый битый черепок!
    – Этой травке лет семьдесят, – говорит присоединившийся к Ирине питерский хирург, врач с "Беллинсгаузена", показывая на клубок бледно-фисташкового лишайника, курящегося на самом краешке остроконечной и почти совсем белой пластинки.
    Мы стоим на изрезанной осыпью кромке берега, отвесно, головокружительно обрывающегося к проливу. Оттуда, снизу, слышен время от времени то ли храп, то ли рык – это морские слоны, а точней, слонихи, наложницы отлучившегося сейчас куда-то хозяина гарема. Как подогнанные одна к другой каменные глыбы, лежат они на устланном красноватыми водорослями, спрессованном прибрежном гравии. После занявшего полчаса осторожного спуска по руслу ручья мы, дивясь и восторгаясь, подходим к ним вплотную. Круглые морды весящих едва ли не тонну мирных зверюг приподымаются и, видимо, думая напугать, шипят, разевая беззащитно розовые пасти, таращат выпуклые черные глазища. А вон морской котик. Обосновавшись на каменной лежанке, он проворно, как острием штрихующего карандаша, чешет кончиком задней ласты шею, пока мы не попадаем в поле его зрения. Чуть поодаль – другой. Тоже насторожился, смотрит на нас, привстав на готовых к броску ластах.
    – Осторожней, они агрессивны! – предупреждает нас врач Саша.
    Над прибрежными камнями мечутся тонкоголосые чайки, в пяти метрах от нас переминаются выбравшиеся из воды пингвины и вперевалочку, топорща крылья, улепетывают в воду, когда мы подходим совсем близко.
    – Смотри-ка, тюлень! Остался у тебя хотя бы кадр? А у тебя? Эх… Как, говоришь, эти чайки называются? Крячки?
    Крячки проводят одно лето на одном полюсе, другое на другом, где высиживают птенцов, готовя их к перелетам из Арктики в Антарктику и обратно.
    Среди водорослей то и дело попадаются гипсово-белые обломки костей и черепов тюленей и всякой другой водоплавающей и пернатой антарктической живности. Я чуть не наступаю на чьи-то еще не выбеленные, еще не отделившиеся от хребта желтые ребра. Какому морскому чудовищу, какому левиафану принадлежат они?
    – Над вами только что птеродактиль кружил, а вы и не видели, – сообщает Саша, имея в виду альбатроса, чей размах крыльев измеряется в метрах: полтора, иногда два.

    Пора возвращаться. Небо ясное, и хотя рация нашего провожатого ничего не говорит о готовом к вылету самолете, лучше поторопиться.
    Путь назад лежит мимо китайской и через чилийскую станции, последняя вплотную примыкает к нашей. Слева от горы, над которой возвышается крест, протянулось озеро, названное нашими полярниками Китежем. Здесь вчера вечером произошло еще одно беспрецедентное событие – первое крещение в Антарктиде. Крещаемым был сопровождающий нас Саша, а крестил его отец Георгий. Закатав подрясник, он отошел с оставшимся в одних плавках оглашенным на несколько метров и трижды окунул его в ледяную купель.
    – Крещается раб Божий Александр во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!
    Наутро новопросвещенный проснулся без малейших признаков давно и неотступно мучивших его болей в спине, о чем и сообщил как о чуде. Нечто чудесное произошло и с нами, точнее, со мной и Володей Моничем. Дело было так. Саша и Ирина ведут Игоря Данилова и Хавьера – нашего чилийского гида, тоже впервые попавшего в Антарктиду, – по каменистому, только им, полярникам, ведомому бездорожью, мы же отстаем от них, изнывая от жажды, становящейся все нестерпимей. Как быть? Не возвращаться же назад, тем более это и невозможно без провожатых, уже совсем скрывшихся из виду. Хоть бы ручеек какой, озерцо. И вдруг – огромный камень с плоской вершиной, с широкой и глубокой вмятиной, полной воды, какой хватило бы на десятерых, и не надо вставать на четвереньки, чуть наклони голову и пей вволю, благодаря Заботящегося о тебе с такой предупредительностью.
    А вообще отставать в Антарктиде нельзя.
    – Здесь часто бывает так, – втолковывает мне, увлекшемуся сбором осколков опала и кварца с блестками горного хрусталя, Саша, – пойдет человек мусор выносить и до сих пор выносит. Так что вы уж не отставайте.
    Дело в том, что вокруг каменные болота, означенные и не означенные вешками. Болота эти ничем не выделяются – те же осколки горной породы, что и везде, камни и расползающееся под ногами вязкое крошево, где-то проходимое, а где-то и нет. В прошлом году, говорят, один из неосторожных путников так в нем и остался. И наш Хавьер умудрился увязнуть среди камней почти по колено.

    В три часа пополудни нас ждет уже хорошо знакомый нам Си-130. Прощай, Антарктида!
    Последнее, маленькое чудо – пингвин, пришагавший, отделившись от товарищей, прямо к опустевшей станции: все полярники отправились нас провожать. Мы увидели его из грузовика, выруливавшего к чилийской авиабазе:
    – Смотрите, пингвин! Попрощаться пришел!
    Прощай, пингвин! Самое драгоценное, что я увожу с собой, – это твое перышко. Расскажу по порядку. Моя старшая дочь, как красна девица из сказки про Аленький цветочек, заказала мне именно его, перышко пингвина, но откуда его взять? У пингвинов ведь в основном пух, объяснили мне полярники, когда я передал им ее просьбу. Пух так пух, делать нечего. И как же я был тронут, когда часа три спустя один из обитателей красных домиков протянул мне белую, сантиметра четыре в длину тоненькую загогулину со словами: "Вот то, что просила ваша дочь". Где он его отыскал? Господи, как Ты милостив к нам, грешным!
    И снова молниеносно сменяют друг друга горы, катящая хмурые волны вода, иссеченная ущельями плоская вершина зеленоватого ледника. "Геркулес" (так еще называется испытывающая нашу психику машина) делает церемониальный круг над островом, но мы еще не знаем об этом и прощальное покачивание крыльями принимаем за виражи. Нам кажется, что он снова заходит на посадку, то ли получив угрожающую метеосводку, то ли обнаружив какую-то неполадку, но в следующий миг воздушный гигант вновь вваливается, как в беспамятство, в слепящую белизну облаков, в монотонный, всезаглушающий гул.
    Прощай, Ватерлоо!
    Твое имя знаменует победу, крылатую Нику. НИ-КА – оттиснуто на просфорах слева и справа от начертанного креста, знака победы. Теперь пристегнутым к десантным сиденьям, припавшим к иллюминаторам пассажирам, прибывающим в Антарктиду, на мгновение предстанет крест на горе, и ничто уже не отделит этот знак воскресения, вечной жизни от каменистой, холодной, а в большую часть года ослепительно белой, как крещенские ризы, пустыни; и ради этого стоило пуститься в эту экспедицию к "ужасным и диким" антарктическим землям.

    © Священник Кoнстантин Кравцов
    Фото Владимира Монича

    TopList