Warning: mysqli_stmt::bind_param(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 68

Warning: mysqli_stmt::execute(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 78

Warning: mysqli_stmt::bind_result(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 79

Warning: mysqli_stmt::fetch(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 80

Warning: mysqli_stmt::close(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 83
© Данная статья была опубликована в № 16/2002 журнала "Школьный психолог" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "Основы православной культуры"
  • Чудо Благодатного огня
    УЧИТЕЛЮ ЛИТЕРАТУРЫ

    Степь. Акафист

    Образ священного времени

    И.И. Левитан. Улица в Ялте. Этюд. 1886 И.И. Левитан. Улица в Ялте. Этюд. 1886

    У рассказа "Святой ночью" и вслед за ним написанной повести "Степь" во многом общие
    истоки. Они связаны с путешествием 27-летнего Антона Чехова из Таганрога через степ-
    ные южнорусские станицы в "необыкновенно красивое и оригинальное" место – монастырь "на берегу реки Донца".
    Состоялось путешествие в детство. Знакомые, привычные пейзажи родной земли воскресли в новой, осознанной, потрясшей молодого писателя значительности их красоты. Несколько строк из письма Антона Павловича родным: "В Звереве... вышел ночью из вагона, а на дворе сущие чудеса: луна, необозримая степь с курганами и пустыня; тишина гробовая... кажется, мир вымер... Картина такая, что во веки веков не забудешь".
    В Николин день, 9 мая, в Святогорском монастыре паломник Чехов "участвовал в крестном ходе на лодках". Пишет он и о том, что из монастыря "вынес тьму впечатлений", но в письме не хочет их скомкать, видимо, боится расплескать. Возможно, в общении с монахами возникла тема о сочинителе акафистов иеродиаконе Николае ("Святая ночь"), его удивительном и редчайшем даре: "Кроме плавности и велеречия, сударь, нужно еще, чтобы каждая строчечка изукрашена была всячески, чтоб тут и цветы были, молния, и ветер, и солнце, и все предметы мира видимого".
    Эти слова можно было бы вынести в эпиграф к повести "Степь", если догадаться, что это произведение и есть в своем роде "торжественное славословие" девственной природе, созданной Творцом.
    Описания степи напоминают иногда торжественный хорал, почти гекзаметр раскачивает прозу Чехова: "А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, и поймешь... почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море, да в степи ночью, когда светит луна". Так петь можно лишь в храме и о храме. Это ритм акафиста, где каждый икос начинается словом "Радуйся!" И этому "Радуйся!" ответствует и душа молящегося, который "сердцем радуется и плачет".

    "Душа дает отклик прекрасной, суровой родине", – пишет Чехов о себе, ибо для него степь, море, небо – богодухновенный храм, "торжество красоты", которая и есть дар и печать Бога людям, проекция небесного рая. И Чехов – певец в нем и о нем.
    Ни об одном своем произведении скромный и сдержанный Чехов столько не говорил, как о "Степи". Были сомнения, боязнь нового жанра, "незначительности сюжета", "страх написать лишнее"... В январских письмах 1888 года он постоянно проговаривает тему: "пишу степную энциклопедию"; считает удачной композицию: "все главы связаны, как пять фигур в кадрили"; застенчиво признается: "местами попадаются стихи в прозе", "есть отдельные места, которыми я доволен", "пока писал, я чувствовал, что пахло около меня летом и степью". И, наконец, совсем не обычное для Чехова признание: "Повесть – мой шедевр, лучше сделать не умею".
    Эта фраза – ларчик, который отнюдь не просто открыть. И его, думается, не открыли пока. Еще работая над повестью, Чехов предвидел это и писал Я.П. Полонскому: "Есть много таких мест, которые не поймутся ни критикой, ни публикой: той и другой они покажутся пустяшными, не заслуживающими внимания".
    С течением тысячелетий, ослаблением христианской веры многие люди утратили ощущение святости Богом данного нам времени. Оно стало для людей понятием бытовым, обыденным, наполненным житейской суеты. Избрав степь местом действия в повествовании, Чехов пытается возвратить человеческому пониманию именно священную ипостась времени. Степь у Чехова – образ ветхозаветного библейского времени, которое богословы называют священным.
    Повесть Чехова полифонична, и изображение степи в ней нельзя рассматривать только в одном – пейзажном – измерении. А именно на это сбивалась современная писателю критика: Буренин, Лейкин, Евг. Гаршин, Щеглов.

    Выезд брички с путешественниками из города мимо кладбища уже настраивает читателя на отрешенность от измельченного заботами времени: "Там из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами". Здесь, думается, уместно вспомнить чеховский "Вишневый сад", его прообраз вишневого рая на земле... Герой повести, девятилетний мальчик Егорушка, воспринимает кладбище как место, где время особенное, потому что "за оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка... До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит..." День и ночь – всегда, вечно, до скончания веков, первый аккорд, задающий ритм времени в повести.
    Далее композиция строится на повторах, казалось бы монотонных, степного пейзажа. Небо, равнина, лиловая даль, холмы, коршун – в начале первой главы и в конце ее: "Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо", коршун, мельница... И во второй: "Увидел то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль..." Ритм все более замедляется, исчезает сиюминутность действия, время как бы тает в зное, теряет очертания, вектор, окраску, становится временем вообще. Его можно отсчитывать и вспять, и вперед, и ничего не изменится. Егорушке (подчеркнем) "казалось, что с утра прошло уже сто лет".
    Полуденному пейзажу степи, зною соответствует сонное состояние людей, животных, даже самого воздуха. Все неподвижно. Бесцельно шарахается в застывшем воздухе коршун, полуспит разморенная зноем девка на встречном возу с сеном; пес, не лающий на чужих от жары; баба, что "долго стоит неподвижно и смотрит вслед...".
    Символом первозданного времени выступают и две "совсем ветхозаветные фигуры" чабанов. Они стоят по краям отары, стражи вечно пасущихся в степях овец, с вечными караульщиками – собаками и вечным посохом в руках. Эти вневременные фигуры, дважды повторенный эпитет "ветхозаветный" открывают сокровенный, глубинный замысел Чехова.

    Отдаленное эхо священного времени слышится и в имени пророка и законодателя еврейского народа Моисея, который "пас овец... у тестя своего" в пустыне у горы Хорив. Боговидцу Моисею дано было стать пастырем своего народа. В повести это имя дано хозяину постоялого двора Моисею Моисеичу – кроткому пастырю своей большой семьи, "немолодому человеку с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой".
    Естественно, масштаб библейской фигуры и обитателя постоялого двора в степи несоизмерим, но резонанс ветхозаветного времени очевиден. И не только потому, что отец шестерых детей Моисей Моисеич в заботах о детях своих упоминает Ветхий Завет: "...а когда вырастут, так еще больше хлопот... даже в Священном Писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!" Пророк Моисей плакал сердцем и гневался на жестоковыйный свой народ. Так же и хозяин постоялого двора плачет о своем непутевом брате Соломоне, презирающем и смеющемся не только над всеми людьми, но и над своим народом и верою его. Даже отец Христофор вынужден сказать ему: "Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится". И Моисей Моисеич, будучи ответствен за брата, вместе с ним несет несправедливое наказание, но разве суд земной бывает справедлив? Только Божий.
    В повести звучит и ветхозаветное имя Наум. Оно принадлежит сынишке Моисей Моисеича. Чехов рисует мальчика легким росчерком: из-под одеяла "показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули". Уместно, может быть, предположить онтологический намек, скрытый в имени Наум, что в переводе с еврейского значит "утешение". В бытовом плане для родителей в этом болезненном мальчике – надежда и утешение.
    Чехов юношей когда-то "в дороге заболел воспалением брюшины и провел страдальческую ночь на постоялом дворе Моисей Моисеича", который "всю ночь напролет ставил (ему) горчичники и компрессы".
    У первозданного, священного времени – идеального, не замутненного человеческим грехом, иная поступь. Ребенок в повести чувствует его странную заторможенность, невозмутимый – до окаменения – покой. "Не хотел ли Бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?"

    Тема всевременности, неизменности тандема человек–природа могла быть осмыслена без помех, в эталонной, тысячелетним опытом выверенной чистоте именно в степи, где бескрайность пространства сродни протяженности времени, и человек пребывает в этом пространстве и времени.
    Вопреки обыкновению, Чехов в повести не скупится на краски. Автор пишет вселенский пейзаж, в нем "действующие лица" космичны: солнце выглянуло; далеко, на линии горизонта, "где небо сходится с землею", "поползла по земле широкая, ярко-желтая полоса", потом другая "охватила холмы", "и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой".
    Но это не просто утро: в нем звучит мелодия весеннего пробуждения, обновления, воскресения степи.
    И вот – полдень. Указан месяц: июль – пик лета. Полдень – олицетворение лета, созревание семян, плодов – завершение жизненного цикла, предвестье времени, когда зерно должно упасть в землю и умереть, чтобы потом воскреснуть. "В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь все еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце, и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, все прощено, и степь легко вздыхает широкой грудью". В этих словах слышится предвестье будущего воскресения... Но есть в ней и другое, очень тонкое чувство: печаль умирания.
    Тревога, тоска, предчувствие конца выражены у Чехова не цветовой палитрой, но звуком: "Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом", слышалась отовсюду, "точно над степью носился невидимый дух и пел". Егорушке кажется, "что это пела трава... полумертвая, уже погибшая". Мелодия заунывна и горестна, но еще горше слова странной песни. О том, что траве "страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха".
    Только ребенку дано услышать томление степи, ибо слух его еще абсолютен. За мальчиком стоит сам писатель, передавший герою неостывшую свою детскость. Финал этого описания – пасхальный: "И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в голубом небе, в лунном свете, в полете ночной птицы – во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни..."

    Геннадий Майстренко. Дорога к часовне Геннадий Майстренко. Дорога к часовне

    В географических характеристиках степи уже содержится идея первозамысла Творца: люди, живущие на этих пространствах, должны быть сомасштабны с ними. Мальчик Егорушка, потрясенный неоглядной ширью дороги в степи, задает вопрос: "Кто это по ней ездит? Кому нужен такой простор?" Ребенку, мыслящему конкретными образами, видятся здесь сказочные великаны – "широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья-Разбойника", и "богатырские кони". В его зрительной памяти возникают "штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках (подчеркну) в Священной Истории". Не у царя ли Соломона, у которого было несметное множество колесниц и всадников? Не тех ли, какие возносили Илию Фесвитянина живым с земли на небо? "И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге..."
    Кто же из спутников Егорушки "к лицу" и кто "не к лицу" степи?
    "Егорушка. Стало быть, Егорий... Святого великомученика Егория Победоносца, числа двадцать третьего апреля". Старик-возчик Пантелей подробно расшифровывает имя главного героя повествования. Духовное копие отрока Егория – чистота его еще ангельского, по малолетству, чина, возможность видеть духовную сущность людей. Есть и еще один герой в повести – Дымов. Красивый, необыкновенно сильный... Но он озорник, "глупый, непонимающий", по словам возчика, человек, шальной и насмешливый. И у Егорушки к этому человеку возникает чувство "душной ненависти". И чувство это нарастает, но нарастает по мере назревания грозы в степи. В Дымове мальчику открывается полоненность скукой, а значит грехом. От нечего делать он убил ужа и посмеялся. Злодеянию тотчас отозвался мужицкий хор плакальщиков: "За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты?" "Ужа нельзя убивать... Это не гадюка. Он хоть по виду и змея, а тварь тихая, безвинная... Человека любит..." И правда, любит: по поверью, "мышь прогрызла ковчег Ноя, а уж заткнул собою дыру". Омоним "ужика" в церковно-славянском языке означает "связанный узами родства" ("южик").

    Для Чехова Дымов – будущий революционер. Он писал Д.Н. Плещееву о персонаже еще не остывшей рукописи: "...Такие натуры, как озорник Дымов, создаются жизнью не для раскола, не для бродяжничества, не для оседлого жития, а прямехонько для революции..." Зло ядовито и заразительно. Оно коснулось и детской души мальчика, и, наверное, впервые он узнал душное чувство ненависти к "озорнику" и "порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло". Зуб за зуб, зло за зло – болезнь ветхого человека. И хотя Дымов делает попытку примириться с мальчиком, Егорушка уже не в силах преодолеть свою неприязнь к нему, и только через страдание, болезнь, после ласкового, полного любви слова отца Христофора, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа маслицем излечивающего его, он освободится от этого чувства, как бы очистит душу свою. "Гроза хорошая, ничего..." – это Пантелей – всемилостивый, если перевести его имя с греческого. Он знает, что это очистительная, "хорошая" гроза. И очистительна болезнь Егорушки. И степь тоже будто бы пережила очищение. Отец Христофор, появившийся на сюжетном горизонте сразу после грозы, умиротворенно, как если бы никакого светопреставления и не было, обыденно говорит: "Едешь, едешь, прости, Господи, взглянешь вперед, а степь все такая же протяженно сложенная, как и была: конца-краю не видать!"
    Религиозен ли Егорушка? Как и любой ребенок. Засыпая на возу, "он видел, как зажглась вечерняя заря, как она потом угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлеге..." Дивная сказочная картина: колыбель тихо поскрипывающего воза и ангелы во все небо.
    Для Чехова Степь – имя собственное, с заглавной буквы, как и Вишневый сад. "Вся энергия художника, – писал он, – должна быть обращена на две силы: человек и природа". Вечный тандем, и Природа в нем – вечный назидатель человека. Ее "равнодушие" мнимо. Ее жизнь – учебник жизни человечества. Литературный прием, привычно наименованный метафорой (то есть носителем онтологического кода), и есть свидетельство сакрального смысла этой связи.
    Однако с утратой веры, которая выразилась прежде всего в убеждении "существа мыслящего" в том, что он хозяин природы, а значит, превыше Бога, утратилась осознанная связь человека с природой, со священным временем.
    Даже самым доброжелательным современникам Чехова удалось увидеть в повести в лучшем случае "бесподобные описания природы" (А. Плещеев), "редкое мастерство... описывать природу" (Н. Ладожский). В худшем – возмущение. "Как можно на протяжении шести печатных листов рисовать только картину степи, изображать ее и при солнечном восходе, и под палящим зноем полуденного солнца, и при его закате, и при лунном свете, и при грозе, и после нее – изображать во всех подробностях и не утомиться этим пейзажным творчеством?" (Р. Дистерло)...
    Отец Христофор – нравственная ось повести. О таких людях говорят: "Блаженны нищие духом". Его жизнь по простоте и непоказному, искреннему благочестию отзывается почти детской чистотой. С таких праведников писали жития святых. Ежедневен и незаметен его молитвенный подвиг, ибо непрестанное тихое общение с Богом – суть его души и духа. "Радуюсь да Богу молюсь" – в этих его словах "правило веры и образ кротости" для каждого из нас. А попробуйте прикинуть к себе, и окажется – высота почти недостижимая. Сетует: "Грехов много", а на болезни, на старость не сетует. Даже запах от него церковный – васильками сухими и кипарисом, и сияние от него исходит, как от стариков чистой жизни, когда они вернутся из церкви. Отец Христофор, хотя учился прекрасно и подавал большие надежды, ради послушания родителям отказался от дальнейшего прохождения наук и не оставил их старость в одиночестве: "Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы". Господь тоже не оставил раба Своего и дал ему жизнь преблагую и благополучную.

    Его устами начертана программа "Ломоносову", как он шутливо величает Егорушку: "Конечно, если чернокнижие, буесловие или духов с того света вызывать, как Саул... от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что Бог благословил". Каждый родитель, учитель и сегодня именно так может назидать свое чадо: "Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, Церкви и Отечеству на пользу... Так-то". "Ты соображайся. Святые апостолы говорили на всех языках – и ты учи языки. Василий Великий учил математику и философию – и ты учи, святый Нестор писал историю – и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся..." Это развернутая, даже и всеобъемлющая программа, если широко истолковать каждый ее тезис. "А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда все будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет... Ты только учись да благодати набирайся, а уж Бог укажет, кем тебе быть..."
    Отец Христофор и резонерствует, но по-отечески мягко, неназойливо, хотя и непреклонно, когда пытается уберечь отрока от источника всех пороков – гордыни: "Не дай Бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!" Четырежды повторил: "Горе!" И впервые назвал Егорушку полным именем его святого: "Только ты смотри, Георгий..."
    Христофор – Христоносец. Ему доверяет Чехов умиротворять, освещать и освящать будущую жизнь Егора – Георгия.
    "История одной поездки" по степной дороге – это история прохождения нашей с вами дороги жизни, дарованной нам Господом.

    Литература

    Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем. М., 1975.
    Даль В. Толковый словарь. М.: ГИХЛ, 1935.

    Алевтина ЧАДАЕВА

    TopList