Warning: mysqli_stmt::bind_param(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 68

Warning: mysqli_stmt::execute(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 78

Warning: mysqli_stmt::bind_result(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 79

Warning: mysqli_stmt::fetch(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 80

Warning: mysqli_stmt::close(): invalid object or resource mysqli_stmt in /srv/www/docRoot/issues/vos/lib/Common/Adv.class.php on line 83
© Данная статья была опубликована в № 31/2001 журнала "Школьный психолог" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "Основы православной культуры"
  • БЕЗ КРЕСТА

    ДУШЕПОЛЕЗНОЕ ЧТЕНИЕ

    БЕЗ КРЕСТА

    Худ. М.В. Нестеров. Святая Русь

    Худ. М.В. Нестеров. Святая Русь

    Святая Русь

    Я вижу эту Русь могучего простора,
    В смирении своем великую всегда,
    Русь – непонятную для чуждого ей взора,
    Русь подвига, скорбей, терпенья и труда...
    Простор, какой простор для кисти вдохновенной
    Среди ее полей, в глуши ее лесов! –
    Он осеняет мысль волной проникновенной,
    Он слышен в веяньи призывных голосов...
    Как много вещих дум в глуби ее сокрыто!
    Живые, вечные, – в тиши лесных пустынь
    Они хранят все то, что Русью пережито;
    Не гаснут в них огни родных ее святынь...

    Я вижу эту Русь... Холмов ее зеленых
    Волнистый перевал... Озера и леса...
    Церквей приземистых, мольбами осененных,
    Кресты, зовущие на землю Небеса...
    Поволжье милое, с младенчества родное, –
    Где жил, где вырос я, где каждая тропа
    Мне будит юности заветное былое,
    Где мыслью я прозрел, хоть жизнь была слепа!
    Сень керженских лесов, долина Светлояра,
    Куда с одной мечтой – увидеть "Китеж-град"
    В подводных глубинах – от жизни злой кошмара
    Подвижники Руси смиренные спешат...
    Все та же эта Русь – под тяжкой ношей крестной
    Она свершает путь к Голгофам от Голгоф,
    По-детски веруя, что Царь ее Небесный
    Все скорби утолит родных ее сынов...
    О Русь народная!.. Русь дум святых и строгих!
    Русь, мудрая в своей глубокой старине!..
    Влечет меня к тебе под сень крестов убогих,
    И правнук пахарей заводит речь во мне...

    Я вижу эту Русь в твоем созданьи дивном,
    Провидец, и поэт, и кисти властелин!..
    Стою и внемлю я всем звонам переливным
    Родных ее церквей, родных ее былин...
    В груди святой восторг, восторг благоговенья;
    Молитва тихая нисходит на уста...
    И хочется припасть в порыве умиленья
    К стопам тобой с небес сведенного Христа!
    И мнится: шел и я одним путем-дорогой
    С искавшими Его, взалкавшими душой,
    Принесшими Ему всю ношу "скорби многой" –
    Как дар единственный страны своей родной...
    Христос... За Ним – святых, в народе чтимых, лики...
    Русь богомольная, притекшая к Нему...
    И строг, и гневен взор Небесного Владыки...
    Он видит наш позор, и злобу всю, и тьму...
    Вот-вот исполнится Его терпенья чаша,
    И в мир вражды войдет Он – Грозный Судия...
    Художник вдумчивый! Страна родная наша –
    Все та же, как и встарь, Святая Русь твоя!..

    Аполлон Коринфский

    Сергей вдруг проснулся с детским, давным-давно позабытым в бешеной круговерти, во всеобщем безумии ощущением счастья, словно вернулся в гимназические годы, словно завтра – золотой праздник Пасхи Господней. Повернувшись на другой бок, он, зажмурив глаза, собирался снова задремать, но вдруг – как-то резко, в один миг – не вспомнилось, а грозно надвинулось трижды проклятое настоящее, предъявляя свои права на его жизнь, на саму душу, разбивая приснившееся счастье, как хрупкую вазу.
    Осколки... Вся жизнь его теперь состояла из осколков, наподобие тех, что хрустели под ногами красноармейцев, занявших его родовой особняк, – драгоценных осколков терракоты и звонкого, как весенняя капель, хрусталя. Сам он, впрочем, этого не видел, и слава Богу! Он был тогда далеко. Ему повезло. Очень повезло. У него не было ни сестры, ни жены, ни невесты, не из-за кого было сходить с ума, просыпаясь по ночам с дикими криками, как его приятель – поручик Бахметьев, у которого молодая жена застрелилась, когда красные ломились в дверь...
    Неохотно приподнявшись, Сережа уселся, уткнув в ладони осунувшееся лицо. Хотелось спать, безумно хотелось доспать еще часок! И зачем это настойчивое солнце вырвало его из такого хорошего забвения? Вспомнилось все! Теперь тянуло постыдно разреветься, но он просто не мог... Пересилив себя, юный поручик встал, умылся кое-как и, нехотя приведя себя в порядок, поплелся в штаб.
    Городок они взяли совсем недавно. Жители, совершенно ошалевшие, уже в который раз переходящие "из рук в руки", кажется, не слишком-то радовались такому обороту событий. Но и не слишком-то горевали. Никаких желаний ни у кого не осталось, кроме желания выжить, хоть как-то прожить, при любой власти...
    Злость была полезна для поручика. Она давала выход горю. Горе было настоящее, спрессованным пластом лежащее в сердце, – омертвело и тяжко. Личное горе его в общей беде. Слова "красный террор" стали вдруг осязаемыми до кошмара, до настоящей сердечной боли. У него был друг. У него, юноши когда-то застенчивого и тихого, иных друзей не было, кроме Владимира, – старшего, умного, в меру ироничного и философски спокойного во всех жизненных перипетиях, – а теперь его зверски убили. Зверски. И Сергей даже не смог по-человечески поплакать, когда узнал подробности его, попавшего в плен белого полковника, мученической кончины. Он едва не задохнулся тогда от ужаса и отвращения, и новое горе, не желая разбавляться ни слезами, ни проклятьями, молча, глухо легло в сердце впечатлительного юноши. Это случилось совсем недавно.
    Теперь он уже понимал, что такое беда, а что благо. В дорожном молитвослове, растрепанном, наследственном, с крошащимися желтыми листами и золотым тиснением на переплете, он носил с собою повсюду фотографию, запечатлевшую Владимира вместе с его, Сережиным, отцом. Остальные фотографии и портреты отца остались там, в разгромленном доме. Смерть отца казалась теперь не горем, а благом. Царский генерал умер незадолго до Февральского переворота, обыденно простудившись. А вскоре жизнь стала такой, что Сергей теперь даже рад был, что остался совсем один, – мать потерял еще маленьким мальчиком.

    Все осталось "там". В тех днях, когда жизнь была легкой и звонкой, словно пенье птиц по утру, когда будущие чудесные подвиги казались естественными и необходимыми, а сердце, при скромном молчании уст, трепетало, ликовало, рвалось из груди птахой от слов: "Отечество, Император, Россия"...
    Отец был лично знаком Государю Императору, и Сереже посчастливилось видеть Николая II так же близко, как нынче поручика Бахметьева, с которым квартировали вместе...
    Сережа знал, что никогда, ни за что, даже перед смертью, не сможет забыть удивительных глаз Государя. Даже если бы Царь Николай не был так идеально красив, одни глаза сделали бы его лицо незабываемым. В этих светлых очах с продолговатым разрезом, больших, прозрачных, чистейших, было все: и любовь, и свет, и мудрость, но главное, что и поразило тогда ничего еще не понимающего Сережу, что поражало еще сильнее теперь, – отблеск того, что можно назвать предвиденьем. О! они все уже знали тогда, эти печальные святые глаза, и говорили обо этом всем, кто хотел бы понять, но никто не хотел.
    И в один ужасный день Сергей вдруг узнал...
    – У нас нет больше Императора! Да здравствует Временное правительство!
    Вскоре в церквах уже не поминали Государя, будто его и не было, возглашая "многая лета" господам Временного правительства, а Сережа вот тут-то впервые и обрадовался невольно, что отца его, преданного слуги престола, уже нет в живых. А когда не стало Государя...
    О том, что царь Николай с семьей расстреляны, Сергей узнал не сразу. Но что это изменило? "Предатель! – говорил сам себе юноша, закрывая глаза, чтобы удержать обжигающим потоком струящиеся слезы не сравнимого ни с чем горя. – Цареубийца. Я! Зная, что Государь в плену, что я сделал? К нему бежать надо было, рваться, пусть ничего бы один не сумел – умереть с ним! А теперь... все мы прокляты, и я тоже!"

    Ппотом он воевал с красными, он научился убивать, он забывал обо всем в адском пекле битвы, но после боя страшная усталость, уже привычная и неотвратимая, наваливалась на тело, на сердце, на душу... "Царя нет... Ничего у нас не выйдет! Это конец..."
    В штабе, куда он сегодня прибыл с такой неохотой, никого не удивил его угрюмый вид, настроение у всех было паршивое. Ходили слухи, что собранные силы красных отрезали путь подкреплению, спешащему к городку, а без этого нечего было и думать удержать его. Сегодня утром привели в штаб пленного красного комиссара, он мог бы сообщить нужные сведения, но молчал как немой.
    Подполковник Александров и князь Турчин сидели в пустой комнате непонятно в какой раз отвоеванного лучшего городского здания, подполковник травил анекдоты, князь нервно, беспрерывно курил, в то же время то и дело давясь от мучительного кашля, – он был простужен. Поручика они приветствовали довольно дружелюбно – любили его. Князь прозвал его "непорочным юношей", а Александров, ради красного словца не жалеющий и отца, очень любил наблюдать, как краснеет белое лицо этого юноши при его двусмысленных, хотя не то чтобы откровенно непристойных шутках. Поручик, поздоровавшись, мрачно взглянул на князя, тот на него, отметив, что Серж сегодня бледен, а голубые глаза, кажущиеся неестественными при черных как смоль волосах, горят странным огоньком.
    – Загрустил, рыцарь печального образа? – князь закашлялся, смяв в нервных пальцах окурок, в его стальных серых глазах затаилась очень знакомая поручику злость на весь мир. – Ничего, красные на подходе, скоро повеселят нас. Пой псалмы, херувим!
    – Может, хватит? – тихо попросил Сережа. – Сегодня Владимиру сорок дней...
    – Ах вот оно что! – Турчин достал новую дрянную папироску. – А России когда сорок дней было, не считал?
    Сережа открыл было рот, но вмешался Александров.
    – Ты, ваше сиятельство, Россию-то погодил бы хоронить! – прикрикнул он на князя, сразу став серьезным. – Может, еще...
    Их прервал дикий вопль, донесшийся из соседней комнаты. Поручик вздрогнул и обратил на князя изумленный взгляд. Турчин равнодушно зевнул.
    – Кривоносов и Борисов допрашивают... этого... как его...
    Новый крик.
    – Да чего ж они делают-то? – у поручика затрепетали ноздри, он едва усидел на месте.
    – А тебе что до того, Серж? – князь вновь закашлялся.
    – Может, жалеть еще вздумал красного пса? – подполковник встал, сделал два шага к стулу, на который присел Сережа, и смотрел на него сверху вниз, заложив назад руки. Поручик ошалело вскочил, зло сверкнув синими глазами, выпрямился перед Александровым.
    – Почему я должен давать вам ответ в своих ощущениях, ваше высокоблагородие?
    – Тряпка! – бросил сквозь зубы Александров. – Ваши ушки привыкли к мазуркам Шопена?
    – Нельзя так! – подал голос Турчин. – Нельзя, Николай Григорьевич, мы его в бою видели...
    Сережа не почувствовал, просто не воспринял оскорбления. Новый вопль, хриплый, совершенно нечеловеческий, опять заставил содрогнуться. Его взгляд приковался к двери.
    – Стыдно! – взорвался подполковник. – Эти сволочи недобитые наших братишек в землю живыми зарывают, попу здешнему глаза выкололи и в проруби утопили, а ты...
    Но Сергей не слушал, он метнулся к двери, распахнул ее рывком. Первое, что бросилось в глаза, – страшное лицо нестарого, высокого человека, лицо неестественно белое, с кровоподтеками и черными тенями под страдальческими глазами.
    – Что здесь происходит?! – закричал поручик.
    – Допрос, ваше благородье, – Кривоносов пожал плечами: мол, неужели нельзя догадаться.
    Офицер Борисов брезгливо, словно на раздавленную жабу, смотрел на комиссара. На поручика даже не обратил внимания.
    – Ну, может, сейчас будешь посговорчивее?

    Красный комиссар молчал, опустив в землю болезненно горящие упрямые глаза. Поручик, стараясь не глядеть на врага, пожелал дать Борисову знать о своем мнении на счет происходящего.
    – Как вы можете? – начал он. – Мы – офицеры Белой гвардии и...
    – Вас не спрашивают, поручик! – рявкнул Борисов. – А с тобой я сейчас поговорю...
    Он закурил и после первой затяжки вдруг спокойно припечатал папиросу тлеющей стороной к открытой на плече ране комиссара.
    – Вы это, кажется, проделывали с нашим Мишенькой Синельниковым? – издевательски осведомился он, с удовлетворением слушая вой допрашиваемого.
    – Я никогда... ничего такого... – глухо простонал комиссар.
    – Ничего?! – глаза Борисова расширились. – Вы – ничего? Может быть, это не вы расстреливали заложников? А? Не вы убивали пытками наших братьев, не вы насильничали наших жен?..
    Он резко развернулся к поручику, соизволив о нем вспомнить.
    – Ты что молчишь, поручик? Или это не твоего лучшего друга они убивали шесть часов?
    – Да, – выдохнул бледный Сережа. – Ему сегодня сорок дней, и я не хочу, чтобы... Оставь этого человека, Борисов!
    – Что?! – дотоле широко раскрытые глаза Борисова теперь, напротив, сузились до щелочек. – Ах ты... Баба!
    Звук пощечины и внезапная краска в лице Борисова.
    – Выйдем за дверь, – прошипел последний. – Кривоносов, продолжи пока.
    За дверью уже внимательно, с интересом, прислушивались к ним князь и подполковник. Дверь распахнулась с треском. Борисов просто швырнул поручика за порог, осыпая его матерной бранью. Они разодрались бы, несомненно, если б не Турчин и Александров... Подполковник удерживал Борисова, князь вцепился в Сережу.
    – Все вокруг свихнулись, и мы тоже! – закричал князь. – Нам не хватало только грызни между собой! Ополоумели вовсе, господа...
    – Креста на тебе нет! – кричал Сережа Борисову.
    – Крест – вот он! – Борисов рванул шнурок из-под мундира. – Потому и не жалею этих мразей, этих...
    – Да разве ж мы палачи?! – не слушал Сережа. – Что ж теперь... они наших жен бесчестят, давай и мы в отместку...
    – Замолчите оба! – повысил голос князь.
    Но теперь уже не вытерпел подполковник.
    – Если такой богомольный, поручик, так чего ж ты... Они же храмы превратили в отстойники, они священникам руки-ноги отрубали!
    – Вся Россия сошла с ума... от безбожия, – тихо ответил Сергей. – И мы тоже... Потому и потеряли Россию!
    – Потеряли? – вскрикнул Александров. – Ну это мы еще посмотрим... А с такими настроениями...
    Он выпустил Борисова и вышел, громыхнув дверью. Борисов оправился, вздохнул пару раз и вновь скрылся в комнате, превращенной им в камеру пыток. Слышно было, как щелкнул запор изнутри.
    – Пойдем отсюда, Серж, – сказал князь, беря юношу под руку.

    Они прошли по коридору, наконец Турчин свернул в какую-то комнатушку, потянул за собой Сергея, прикрыл дверь.
    – Ты на себя-то взгляни, – сказал сочувственно, и его стальные глаза неожиданно потеплели. – Бледный, растрепанный, дрожишь как в лихорадке... Да, неприятно. Тяжело. А Борисов тоже человек, Серж, он не святой. Ты знаешь, что всю его большую семью расстреляли как заложников?
    – Я не знал, – тяжело дыша, вымолвил поручик. – Ну он, ладно... Но вы-то, князь! Вы так спокойны!
    – А что же мне, заступаться было за красную сволочь? – с удивлением пожал плечами Турчин. – У Борисова на них на всех больше прав, чем у меня. Сам бы я, конечно, никогда такого себе не позволил, но...
    – Значит, все, – прошептал угасающим голосом Сергей, – нет Святой Руси!
    – Да что ты все заладил – Святая Русь... – князь страшно закашлялся и долго не мог подавить этот навязчивый, сводящий с ума кашель. Наконец успокоился, в суровых глазах стояли невольные слезы.
    – Ты многого не понимаешь, Серж! Ты молод, – заговорил он хрипло, прижимая ко рту платок. – Ты идеалист.
    – Да, – мрачно подтвердил поручик. – И этим горжусь!
    – Ну-ну! Конечно, при этом ты – смелый воин, ты не боишься смерти, не боишься убивать, но... Ты не знаешь жизни, не знаешь боли. Не дай Бог! Никогда тебе этого не пожелаю. Не дай Бог, ты попался бы к ним в лапы! Все донкихотство сошло бы с тебя, мальчик, когда б они пару раз запустили тебе иголки под ногти.
    У Сережи вдруг перекосился рот, и он глянул на князя так, что и много-много лет спустя, доживая свой печальный век в Париже, князь Турчин помнил этот взгляд.
    – Не знаю боли? – усмехнулся юноша и прошептал: – Иголки... Князь! Царя... расстреляли. А вы – иголки. Эх, князь!
    Он ушел, а Турчин в который раз закурил, проклиная все на свете, и в том числе себя самого.
    Дурные предсказания князя насчет того, что красные вскоре их "повеселят", сбылись гораздо быстрее, чем сам он предполагал, так как на следующий же день городок был неожиданно атакован подтянувшимися отрядами Красной армии. Сражались долго и яростно, но пришлось отступить при многочисленных потерях. Сережа в бою забывал обо всем, кроме боя, впитав в себя золотое правило: в сражении не думать. Он не терпел крови и действительно боялся боли, но при этом был одним из лучших бойцов отряда. В глазах товарищей это искупало и чрезмерную, как они считали, его набожность, и "идеализм". На войне и не могло быть по-другому.

    В этом сражении он впервые был ранен, отключился сразу и очнулся только через несколько часов. И первое, что увидел – изможденное лицо красного комиссара, которого вчера на его глазах уделывали Борисов и Кривоносов. С трудом Сергей понял, что комиссара отбили. Значит, городок взят! Он вскочил. И тут же с громким стоном повалился вновь, так как раненое плечо словно проткнули раскаленным шомполом. Сережа, закрыв глаза, стиснув белые губы, прислушивался к ощущениям, к боли, которой он до этого так боялся и которую так не любил причинять другим, и понял вдруг, что он-то как раз, может быть, и выдержит...
    – Ну вот и встретились, поручик! – сказал, усмехаясь, комиссар.
    Сергей с трудом разодрал веки. Усатое, бледное лицо перед ним криво как-то улыбалось. Левая рука комиссара покоилась на перевязи, а губы то и дело нервно подрагивали. Душой поручика вдруг овладел безотчетный ужас...
    – Это кто? – услышал он еще один голос.
    – Да это... – комиссар коротко поведал, при каких обстоятельствах познакомился с "его благородием". В ответ – мат... Похлеще, чем у Борисова.
    – Да мы его, паскуду...
    – Незачем, – бросил комиссар. – Это мальчишка. Пристрелить, и все, пока сам не окочурился. Да я и пристрелю.
    – Твоя воля! Твои вражины персональные... Ишь, как они тебя.
    – Ничего, этот сучий сын, что меня пытал, давно пополам рассеченный валяется, а я вот жив! Вставай, ваше благородие, на прогулку пора.
    У Сергея все поледенело внутри. Это часто бывало в страшных снах – а сны всегда ему снились красочные, забирающие, – приходила опасность, и чувствовалось, что жизнь кончена, и хотелось от этого выть по-волчьи. Но за гранями сна всегда жило сознание, что это понарошку. Вот и сейчас ему вдруг показалось, что понарошку. Но комиссар торопил.
    – Нечего разлеживаться, успеешь, тебе теперь долго лежать. Живо!
    Превозмогая страшную боль, которая уже не так ощущалась от ужаса близкой смерти, Сергей, призвав на помощь всю свою выдержку, поднялся, без слов направился к двери, насколько мог, твердо. Комиссар, достав наган, пошел за ним по пятам.
    Так они шли до границы городка, а дальше начинался лесок... Сергей вспомнил, что в такие минуты люди в единые мгновенья переживают заново всю свою жизнь. У него этого не было. Он верил в Бога, и именно это вдруг наполнило все его существо особым страхом, до ледяной дрожи. Как это будет Там?! Он содрогался от мысли, что сейчас, именно сейчас, не когда-то, через вечность, узнаешь, что же все-таки будет Там... Он принялся вспоминать свои грехи, молился про себя. Мягкий снег крахмально хрустел под его сапогами, как в детстве. Он так любил всегда зиму, мороз, коньки и вот этот хруст снега. И внезапно у Сережи перехватило дыхание от бешеного желания жизни... Все, все что угодно, только жить! Но тут заговорил комиссар:
    – Ты не серчай, поручик, я помню, как ты за меня вступился. Только тебе все равно не жить. Я тебе доброе дело сделаю, сразу пристрелю, не мучая, потому как ребята за меня шибко взъелись. Они б тебе показали, почем фунт лиха. А ты и так еле дышишь. Так что, война... Что делать, парень.
    Кровь, медленно стекая из раны, падала на чистейший снеговой пух, унося с собой силы. Внезапно потемнело в глазах, но Сергей даже не споткнулся, продолжая идти. На какой-то миг почудилось, что комиссар, говоривший с ним сейчас без зла, может довести его до леса и оставить там, сделав вид, что расстрелял. Такие случаи были, Сережа знал. А тогда бы он, хоть и раненый и едва дышащий, сумел бы спастись. По крайней мере, он сам на месте комиссара не смог бы выстрелить в раненого. "А ведь он тоже – русский!" Но эта же мысль вдруг как-то сразу угасила последнюю надежду. "Где Россия? Нет ее!"
    Они вошли в лес.
    – Становись вон к той сосенке, ваше благородье, – спокойно, даже добродушно кивнул комиссар и вдруг поморщился. Ему вчера здорово досталось. Ему тоже было больно.
    "Ну вот и все! Последние мгновенья..." И вдруг... вспомнил! Вспомнил то, о чем поклялся не забывать именно вот в эти мгновенья. Он вспомнил чудесные, полные бесконечной любви, святые глаза последнего русского Императора. И неожиданно стало хорошо-хорошо... "Вот истина, – почти вслух шептал поручик. – Вот оно – настоящее... А он жив! Он у Бога. Может быть, и я буду жив... Там. И Россию он отмолит... Государь, помоги!"
    – Разреши мне помолиться? – почти как к брату обратился Сережа к своему будущему убийце. Тот кивнул.
    Сергей опустился на колени прямо в рыхлый снег... Приятно холодный, тут же таящий от его жара... И стал молиться вслух. Взволнованно, торжественно, почти ликующе. Это была не молитва по молитвослову, это был гимн Создателю и Жизни, Им сотворенной, которая никогда не кончается...
    Комиссар честно решил дать ему закончить, но когда стал невольно вслушиваться в слова... побледнел еще сильнее. В душе что-то натянулось, как струна, – до отказа, грозя вот-вот лопнуть. Он не выдержал. Медленно обошел Сергея. Прицелился в затылок. Сухой, четкий звук выстрела, казалось, заставил вздрогнуть лес и тут же канул в тишину. Поручик лежал в снегу. Комиссар подошел и повернул к себе его лицо. Синие глаза были открыты, и теперь они смотрели в небо, а красивое молодое лицо изумило комиссара непонятным спокойствием. Вспыхнувший желто-лимонным заревом закат бросил на это лицо золото вечернего света, покрывая его неживую белизну. И комиссар, глядя на убитого им человека, вдруг сделал то, чего, казалось бы, не мог сделать уже никогда в жизни. Он перекрестился...

    © Марина КРАВЦОВА

    TopList